Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

двух французов, пробежавших мимо его, о снятом дымящемся ружье, об отсутствии Каратаева на этом привале, и он готов уже был понять, что Каратаев убит, но в то же самое мгновенье в его душе, взявшись Бог знает откуда, возникло воспоминание о вечере, проведенном им с красавицей полькой, летом, на балконе его киевского дома. И, всё-таки не связав воспоминаний нынешнего дня и не сделав о них вывода, Пьер закрыл глаза, и картина летней природы смешалась с воспоминанием о купанье, о жидком колеблющемся шаре, и он опустился куда-то в воду, так что вода сошлась над его головой.

Наташе кажется в любовной горячке, что ее страсть к Анатолю не отменяет любви к Андрею, вот жизнь, а вот другая жизнь, почему они не могут течь, не мешая друг другу, «что же мне делать, когда я люблю его и люблю другого».

В финальном тексте эта идея чаще выражена в образах и ситуациях, а в черновиках Толстой несколько раз пробовал обосновать ее теоретически.[78] Рассуждал об умении «раздвигать душевные механизмы» и о дремлющих впечатлениях, способных, однако, при случае мгновенно «выплывать из безразличности».

Именно эта «многомерность человека» создает, по мысли Лидии Гинзбург, «ту могучую иллюзию подлинности, которая до сих пор владеет читателями Толстого».[79]

Одни из измерений, в зависимости от миллиона причин, выходят на передний план, затирая недавние приоритеты, другие, напротив, отступают за горизонт. Мы не можем контролировать не только обстоятельства, мы не очень можем контролировать и психику, не знаем, какие желания окажутся сильнее, какие эмоции гуще. В голове Николая Ростова, жаждущего затравить матерого волка, попеременно мелькают Аустерлиц, Долохов и высшие силы, Бог, которого Ростов просит направить волка именно навстречу ему.

В романе есть рассуждение, что пусть здоровый человек обыкновенно мыслит, ощущает и вспоминает одновременно о бесчисленном количестве предметов, он имеет власть и силу, избрав один ряд мыслей или явлений, на этом ряде явлений остановить все свое внимание. А больной герой — князь Андрей — не в состоянии сосредоточиться, им одновременно владеют самые разнообразные мысли и представления. Однако из других сцен романа следует, что это явление прыгающей безнадзорно «мысли» не прерогатива болезни, которая, конечно, может усиливать эффект, но всякое сознание, всякая душа, пусть предположительна и здоровая, устроена таким образом. Для приключений с пластами не обязательна болезнь, нужен просто сдвиг восприятия, сбой в движении. Сама книга «Война и мир» учит, что из сдвигов и сбоев движения жизнь большей частью и состоит.

Так что градация «больной — здоровый» не очень работает, а вот как не работает наспех выстроенная Николаем градация ангелов, людей и животных.

— Знаешь, я думаю, — сказала Наташа шепотом, придвигаясь к Николаю и Соне, — что, когда так вспоминаешь, вспоминаешь, все вспоминаешь, до того довспоминаешься, что помнишь то, что было еще прежде, чем я была на свете…

— Это метампсихоза, — сказала Соня, которая всегда хорошо училась и все помнила. — Египтяне верили, что наши души были в животных и опять пойдут в животных.

— Нет, знаешь, я не верю этому, чтобы мы были в животных, — сказала Наташа тем же шепотом, хотя и музыка кончилась, — а я знаю наверное, что мы были ангелами там где-то и здесь были и от этого все помним.

— Ежели бы мы были ангелами, так за что же мы попали ниже? — сказал Николай. — Нет, этого не может быть.

— Не ниже, кто тебе сказал, что ниже? Почему я знаю, чем я была прежде, — с убеждением возразила Наташа.

Человек не ниже ангела… почти Серебряный век.

Николай вспоминает «запах пробки, смешанный с чувством поцелуя». Это он поцеловал Соню, у которой были нарисованы пробкой гусарские усы. Тактильное и обонятельное скрутились в новое комплексное ощущение. Также Наташа, входя к раненому Андрею, дает ему, по его словам, «мягкий свет». Доносится «запах лепешек от сгоревшего хлеба»: вот забавно, лепешек-то никаких не существовало, дальше зерна (сгоревший хлеб — это зерно, понятно) дело не пошло, но создано на мгновение некое параллельное пространство, в котором эти лепешки возникли и тут же исчезли.

Константин Леонтьев сомневался, нет ли иногда у гр. Толстого нарушения какой-то перспективы в изображении внутренних наших процессов. «Не слишком ли смело (с точки зрения реалистической точности) он представляет умственному оку нашему на одном и том же уровне и в одних и тех же размерах чувства сильные и определенные и чувства мимолетные, чуть заметные; мысли ясные, резкие и мысли смутные, едва и заслуживающие даже названия мыслей?»[80] Но с точки зрения реалистической точности в жизни далеко не всегда логично разделяются чувства ясные и чувства смутные, мысли сильные и мысли мимолетные. Жизнь устроена пульсирующим потоком, все в ней присутствует одновременно.

Дмитрий Святополк-Мирский воспевал «прорыв все дальше в глубь подсознания», «отважное проникновение разума в неизведанные области», толстовскую фамильярность в обращении с подсознательным, «фамильярность завоевателя в завоеванной стране, фамильярность охотника с дичью».[81] Да, все так.

В одном из черновиков романа остался фрагмент, где «противоречивое» Наташино лицо становится красивым в движении.

Губы были слишком толсты и слишком длинен, неправилен подбородок, почти сливавшийся с мощной и слишком сильной по нежности плеч и груди — шеей. Но недостатки ее лица можно бы было разобрать только на ее портрете или бюсте, в живой же Наташе нельзя было разобрать этого, потому что, как скоро лицо ее оживлялось, строгая красота верхней части сливалась в одно с несколько чувственным и животным выражением нижней части в одну блестящую, вечно изменяющуюся прелесть.

В данном случае «красота» — синоним «жизни», и то, и другое возможно только в движении. И важно, движение препинается, ставится под сомнение, осуществляется в режиме постоянно регенерирующихся противоречий. Трудно остановить мысль.

— Нет, жизнь не кончена в тридцать один год, — вдруг окончательно, беспеременно решил князь Андрей. — Мало того, что я знаю все то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это; и Пьер и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так, как эта девочка, независимо от моей жизни, чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!

Вот анализ этого абзаца от Сергея Бочарова: «Посмотрите на эту фразу — как она беспорядочна, сбивчива, хаотична. Толстого много раз упрекали в нарушениях литературного стиля, в том, что язык его не отделан, даже неправилен. Перед нами